Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
— За них я плачу, за овец моих! — сказал он. — Это панургово стадо.
— Чье стадо, ваше преосвященство? — спросил Еропкин.
— Панургово, ваше превосходительство, которое вослед единой овце бросается в море и погибает в нем… Но что нам делать?
— Я именно за сим и приехал к вашему преосвященству… Тут является обстоятельство, касающееся не одного города, но и церкви…
— Вижу, вижу, — говорил Амвросий задумчиво. — Мне, пастырю, приходится надеть тогу трибуна.
— Да, ваше преосвященство, власть трибуна выскользнула из моих рук…
— Да… да… Тут икона, тут сама Богородица. Ей же народы и власти царие всесильнии поклоняются с трепетом… Она старше всех, старше ее уж никого нет на земле…
— Истину изволите говорить, владыко: точно, Богородица старше самой государыни, ее императорского величества.
— Старше, старше… Тут и государыня ничего не может…
— Не может! — Еропкин развел руками.
— Тут власть должна быть не от мира сего, да, да, не от мира, — обдумывал архиепископ страшную дилемму, которую задал ему народ. — А мы все от мира…
— Да, ваше преосвященство, вот задача! — разводил руками начальник Москвы. — Я — лицо государыни здесь, я глава Москвы, а там я бессильнее всякого последнего нищего, юродивого… Там я не смею приказывать именем всемилостивейшей государыни моей: там мне могут сказать: «Твоя-де государыня нашей Богородице не указ!»
— Не указ, точно не указ…
Амвросий встал и в волнении подошел сначала к портрету Петра Могилы, потом к киоту, как-то машинально… Из киота смотрел на него все тот же кроткий лик и, казалось, смотрел так грустно-грустно…
— Вот кто один выше Богородицы: вот Он, Ессе homo! — с какой-то страстностью и тоскою сказал взволнованный архиепископ.
Еропкин оглянулся. Его поразило лицо Амвросия, который стоял, с мольбою протянув руки к Спасителю.
— Се Он… Се человек… Ессе homo!
— Да, ваше превосходительство, — тихо произнес Еропкин. — Но Его нет с нами…
— Нет, Он здесь! Он с нами! Я в себе Его чувствую…
— Но как нам успокоить Москву?
— Надо взять оттуда Богородицу…
— Помилуйте, ваше преосвященство! Этого сделать нельзя!
— Для чего нельзя?
— Народ не даст Ее… Он взбунтуется… он Москву разнесет по клочкам…
— Не разнесет… Он покорно пойдет за Богородицей… сам понесет Ее… будет падать ниц перед Нею, только бы по нем прошли ноги тех, кои удостоятся нести святый лик…
— Но куда же Ее, владыко, унесем мы, где спрячем?
— Не спрячем, зачем прятать! Мы поставим ее в новопостроенной богатой церкви Кир Иоанна…
— Нет, ваше преосвященство, я боюсь этого… Ее теперь нельзя трогать. А одно разве я могу посоветовать: взять оттуда и перенести в безопасное место казну Богородицы, чтоб оную не расхитили.
— Это скриню железную.
— Да, там огромный сундук, железный ларь вместо кружки, с отверстием сверху для денег… Говорят, ларь уж полон…
— А если народ скажет, что Богородицу грабят? — в раздумье спросил Амвросий…
— Не скажет, ваше преосвященство: я вместе с вашими консисторскими чинами пошлю для взятия ларя и своих солдат…
— О-о-охо-хо! Что-то из сего произойдет? — нерешительно сказал Амвросий и снова подошел к киоту, как бы в лике Спасителя ища вдохновения и поддержки…
Да, ему нужна была эта божественная поддержка… Почему-то в эти дни образ мучимого Христа не отходил от него ни днем ни ночью, и почему-то в эти самые дни так назойливо врывались в его душу воспоминания детства, молодости, студенческие годы в Киеве, печерская лавра и тот тихий вечер, когда, перед посвящением своим, перед отречением от мира, накануне пострижения своего в монахи он в последний раз слушал тоскливую песню девушки, которую он… которая не могла быть… его женою, подругою… которая, одним словом, пела:
Священники, диаконы
Повелять звонити —
Тоди об нас перестакуть
Люди говорити…
— Ну, делайте как знаете, а я распоряжусь по консистории, — сказал он, наконец, силясь отогнать от себя рой тяжелых и дорогих воспоминаний…
Еропкин уехал. Амвросий остался один с своими думами.
А бесноватая Москва вплоть до ночи продолжала корчиться и тысячеустой кликушей выкликать: «Порадейте, порадейте, православные, Богородице на всемирную свечу!»
Наступал вечер. Народ все не расходился, бесноватая Москва, по-видимому, собиралась ночь провести у Богородицы. Литии, моления, возглашения, крики не переставали оглашать воздух, только голоса стали хриповатее и еще страшнее…
— Порадейте, православные, Богородице, порадейте!
— Услыши ны, Боже, Спасителю наш, упование всех концов земли и сущих в море далече!..»
— Проклят буди день!.. Проклята буди ночь… Проклята буди мать моя!..
Из-за этих криков раздаются то и дело стоны другого рода, еще ужаснее… Нет-нет да и волокут из толпы умирающего в корчах старика, молодого детину или рожающую в муках бабу, или выволокут труп уже посинелый, и к нему с погребецкой фуры протягивается крюковатый багор мортуса и тут же в виду других смертей, на глазах у обезумевшей толпы, вскидывает его на свою смертную колесницу…
Но вот сквозь толпу протискивается команда солдат, куда! Это капля падает в море и исчезает… С солдатами и консисторские чины, канцеляристы, подьячие. Незаметно дотаскиваются они до самых ворот, до лестницы, подставленной к иконе, к ларю, на котором продолжает сидеть все тот же чудовидец Илья фабричный и кричать в истошный, но уже осипший голос: «Порадейте, православные!..» Он весь день тут сидел и кричал, ему есть сюда приносили, но он и от пищи отказался, а все кричал…
Дотаскивается команда с чинами и до Ильи, и до ларя. Чин держит в руках бумагу и консисторскую печать с куском воску для печатанья… Протягивает чин руку к ларю, к казне Богородицы, печатать хочет… Дрожма дрожит рука у чина, не от пьянства, а от страха… Дотрогивается до ларя, до замка…
— Богородицу грабят, православные! — раздается вдруг страшный, нечеловеческий голос.
Это Илья кричит, чудовидец… Страшно вздрогнула толпа, зашаталась лестница… «Ох, ворота падают! Богородица падает!..»
— Богородицу грабят! — подхватывает толпа. — Батюшки, грабят!
— Православные! Братцы! Не давай Богородицу!
— Не давай в обиду Матушку!
— Сюда, кто в Бога верует: Богородицу грабят! Звони сполох! Бей набат! Эй, православные, не выдайте, голубчики!
Как из земли, вырастают кузнецы с железными клещами, рогатинами, кузницы тут недалеко… «Бей их! Вяжи! Не давай Богородицу!..»
— Звони до все! Звони сполох!
Команда смята, раздавлена, перетерта ногами; куски солдатского и подьяческого тела разнесены на сапогах, на лаптях и на онучках.
Кровь пролита, первая кровь! Бесноватая Москва понюхала крови, и теперь нет ей удержу…
Бестолково, испуганно, но как-то страшно, набатно заколотили колокола у церкви
